Опасайтесь подделок!

Не говори прощальных слов прилюдно
И не спеши публично хлопать дверью
Мне удержать тебя еще не поздно на чуть-чуть
Даже в уме представить это трудно
Сердце моё не хочет в это верить
Я на тебя смотрю, глотая слёзы, и шепчу

Вова, знаешь, я люблю тебя любого
Мне не надо ничего другого
Я люблю и это лучший повод всегда в твоей быть власти
Вова, я в избу горящую готова
Я остановлю коня лихого
Чтобы только ты вернулся снова, вот это будет счастье

Ты говоришь, что расставанье скоро
Я говорю, что расставаться рано
И никогда никто не остановит светлых чувств
Мы покорим ещё такие горы
И полетим ещё в такие страны
Я на тебя всегда смотрю с любовью и шепчу

Вова, знаешь, я люблю тебя любого
Мне не надо ничего другого
Я люблю и это лучший повод всегда в твоей быть власти
Вова, я в избу горящую готова
Я остановлю коня лихого
Чтобы только ты вернулся снова, вот это будет счастье

Катя, возьми телефон
Это он, это он звонит
Катя, возьми телефон
Это он

В глухой средневековой деревушке много лет назад Ван Хельсинг оставил свою возлюбенную, клятвенно пообещав вернуться и забрать ее в большой город. Но в погоне за нечистью истребитель вампиров немного подзадержался со своим обещанием. А тем временем, в той самой деревушке объявился неслыханный по жестокости средневековый маньяк-извращенец. Кровь невинных жертв лилась реками по узким деревенским  улочкам. Особенно не везло средневековым девушкам. В итоге маньяк настолько обнаглел, что в открытую стал просить ежедневную дань в виде этих самых непорочных девушек. Причем требовал в самой извращенной форме, а именно – чтобы приводили их на край обрыва и скидывали прямо к его столу. Увы, второй по счету жертвой стала именно возлюбленная Ван Хельсинга. По странному стечению обстоятельств ее звали редким старинным именем – Надежда.

Вот тут-то и проходит лейтмотивом всем известный попсовый куплет:

Что мы сделали с Надеждой, в час, когда пришла беда,
Ведь такими же как прежде, мы не будем никогда.
Не родятся наши дети, не подарят нам цветы.
Будет петь холодный ветер над осколками мечты.

Само собой, что рано или поздно с маньяком справились, однако Ван Хельсинг по возвращении в родные пенаты застает лишь скорбный траур. Собственно, второй попсовый куплет как нельзя более точно озвучивает его мучительный внутренний диалог с погибшей любимой:

Твоё сердце рвалось в небо, ты боялась высоты.
И осталась только горечь от внезапной пустоты.
В нашем зеркале разбитом ты увидишь, наклонясь,
Две непрожитые жизни разлетаются, звеня.

Почему “наклонясь”? Ван Хельсинг и сам не знал, почему. Но так лучше смотрелось.

Фото неизвестного художника: Ван Хельсинг прощается с Надеждой и обещает вернуться. Заметно, что Надежда сомневается.